Человечество росло 12 тысяч лет подряд. С тех пор, как неолитическая революция привязала людей к земле, дала зерно и оседлость, кривая населения шла вверх. Медленно – тысячелетиями. Потом резко – за последние два века. К 1800 году на планете жил миллиард человек. К 1928-му – два. Следующий миллиард добавлялся быстрее и быстрее: третий – за 32 года, четвёртый – за 15, пятый и шестой – с интервалами чуть более десятилетия. В 2022 году счётчик перещёлкнул восемь миллиардов. Двенадцать тысяч лет непрерывного роста, без единого отката на глобальном уровне. Чума XIV века выкосила, по разным оценкам, от трети до половины населения Европы – глобальная кривая едва дрогнула. Мировые войны, испанский грипп, пандемия ковида – всё это были вмятины, которые выправлялись за одно-два поколения.
Теперь кривая разворачивается. И не из-за войны или вируса.
По последним расчётам ООН (World Population Prospects, редакция 2024 года), население планеты достигнет пика около 10,3 миллиарда к середине 2080-х – и начнёт сокращаться. При этом темп прироста, который в 1963 году составлял рекордные 2,3%, к 2024-му упал до 0,8%. К 2085-му, согласно тем же проекциям, он впервые в истории станет отрицательным. По оценке исследователей из Института измерения и оценки здоровья (IHME), опубликованной в The Lancet, к 2100 году 97% стран мира окажутся ниже уровня воспроизводства – того самого порога в 2,1 ребёнка на женщину, при котором население сохраняет свою численность без притока извне.
Цифры, которые невозможно игнорировать
Это не прогноз для следующего столетия, который можно отложить в сторону. Южная Корея в 2023 году зафиксировала коэффициент рождаемости 0,72 – самый низкий показатель, когда-либо зарегистрированный в любой стране мира. Причём в Сеуле – 0,55. Если перевести эти цифры на понятный язык: из ста корейцев, живущих сегодня, через четыре поколения останется пять потомков. Правда, в 2024-м показатель чуть приподнялся – до 0,75, первый рост за девять лет, и корейские СМИ подали это как хорошую новость. Впрочем, Morgan Stanley в своём анализе отмечает, что трудоспособное население страны может сократиться вдвое – с 37 до 17 миллионов к 2060-му. Масштаб, который трудно осмыслить.
Япония давно перешагнула порог, за которым треть населения – люди старше 65. Италия, Испания, Греция – в том же коридоре. А Bloomberg в январе 2026 года вышел с заголовком о том, что Соединённые Штаты – страна, которая росла непрерывно с момента основания, – впервые в своей истории балансирует на грани сокращения населения. Ещё несколько лет назад демографы не ждали этого раньше 2081-го. Ужесточение миграционной политики сдвинуло горизонт на полвека.
В вашей новой стране этот рост заканчивается. В старой – он уже закончился.
Что ломается, когда людей становится меньше
Начнём с арифметики, которая не сходится. Пенсионные системы большинства развитых стран строились в эпоху, когда на одного пенсионера приходилось пять-шесть работающих. Эта пропорция гарантировала устойчивость – работающие платили взносы, пенсионеры получали выплаты, система балансировалась сама собой. В Германии в 1960-е соотношение было именно таким: шесть к одному. Сегодня – два к одному. Две трети бюджета федерального Министерства труда, а это 121 миллиард евро, уходят на пенсии. Германия обсуждает повышение пенсионного возраста до 70 лет – и понимает, что даже это не решает проблему.
Южная Корея, которая индустриализировалась стремительно, столкнулась с другой версией той же ловушки: пенсионная система просто не успела созреть. В результате страна стала «сверхстарой» – с долей пожилых выше 20% – в конце 2024 года, потратив на этот переход всего семь лет. Для сравнения, Японии потребовалось одиннадцать. Европе – несколько десятилетий. А корейская пенсионная система, запущенная лишь в 1988-м, покрывает ничтожную часть потребностей стариков. Точнее, система есть – а наполнения нет.
Дефицит рук и пустые кварталы
Дефицит рабочей силы – следующее звено в этой цепи, и оно устроено сложнее, чем кажется. Японии, по расчётам правительственных аналитиков, к 2040 году будет не хватать до 11 миллионов работников. Трудоспособное население страны сократилось на 11% с 1990-х. Корейское – рискует уменьшиться вдвое к 2060-му. Автоматизация и роботизация компенсируют часть потерь, но неравномерно: на конвейере робот заменяет человека; в палате больницы, в доме престарелых, в детском саду – нет. Именно сектор ухода за пожилыми растёт быстрее всего, и именно он требует живых людей, а не алгоритмов. Получается перекос: нехватка рабочих рук острее всего ощущается там, где автоматизация пока бессильна.
Вместе с тем меняется и физический облик стран – буквально, на уровне зданий и улиц. В Японии сегодня более девяти миллионов пустых домов – так называемых акия. Иначе говоря, это 14% всего жилого фонда. Более того, по прогнозу Nomura Research Institute, к 2033 году пустым будет каждый третий дом в стране. Некоторые муниципалитеты уже раздают акия бесплатно или за символические суммы – и всё равно не находят желающих. В итоге дома ветшают, участки зарастают, кварталы превращаются в призраки. Любопытная инверсия: в одних странах жилищный кризис – это нехватка квартир и зашкаливающие цены; в других – избыток жилья, за которым некому присматривать.
В Латвии обезлюдели целые волости – школы закрылись, автобусные маршруты отменили, фельдшерские пункты свернули. Иными словами, там, где падает население, инфраструктура не сжимается аккуратно – она рассыпается. Дороги, которые некому ремонтировать. Водопроводы, которые обслуживают десять дворов вместо ста, но стоят столько же. Электросети, рассчитанные на тысячу абонентов, тянутся через пустоту к пятидесяти оставшимся. Проще говоря, экономика масштаба работает в обе стороны: когда потребителей становится меньше, стоимость обслуживания на каждого оставшегося растёт.
Миграция как ответ
Ответ, к которому приходят почти все стареющие экономики, один: миграция. Германии, по расчётам Университета Боккони, нужно ежегодно принимать порядка 400 тысяч человек, чтобы хотя бы сохранить размер рабочей силы. Без миграции трудоспособное население страны к 2060 году сократится на 16 миллионов. При этом рождаемость в Германии в 2025 году упала до минимума за 20 лет – то есть проблема ускоряется. В то же время Канада, Австралия, скандинавские страны – все конкурируют за тех же людей, предлагая программы привлечения квалифицированных специалистов. Возникает своеобразный рынок покупателя – только товар на нём не машины и не нефть, а люди.
А США, которые десятилетиями росли за счёт иммиграции, теперь движутся в обратную сторону: по данным Бюро переписи, чистая миграция в страну за год упала с 2,7 миллиона до 1,3 миллиона. Бюджетное управление Конгресса прогнозирует, что к 2030-му смертей в Америке станет больше, чем рождений – и страна окажется полностью зависима от притока людей извне. Если этот приток перекрыть – а именно на это нацелена нынешняя политика – рост прекратится. Бюро переписи ожидает, что чистая миграция в 2026-м составит 316 тысяч, и тренд, по их формулировке, «движется к отрицательным значениям».
Это уже случилось
Всё, что описано выше, для читателя из постсоветского пространства – не теория. Это биография.
Украина в 1991 году насчитывала 52 миллиона жителей. Сегодня, по оценкам Фонда ООН в области народонаселения, речь идёт примерно о 37 миллионах – и это с учётом оккупированных территорий. По разным оценкам, на подконтрольной территории 28–30 миллионов. Провести перепись невозможно – идёт война. При этом 6,7 миллиона человек находятся за рубежом в статусе беженцев. Тем временем коэффициент рождаемости – около одного ребёнка на женщину, самый низкий в Европе. Но было бы неточно списывать всё на войну: Украина теряла население и до 2014 года – медленно, неуклонно, без катаклизмов. Просто рождалось меньше, чем умирало, а молодёжь уезжала. Война и эмиграция ускорили процесс до такой степени, что восстановление в рамках нынешнего поколения представляется маловероятным.
Молдова, Латвия и остальные
Молдова провела перепись в 2024-м и обнаружила то, что многие подозревали: страна за десять лет потеряла почти 400 тысяч человек – население упало с 2,79 до 2,4 миллиона, минус 13,9%. В частности, трудоспособных – тех, кому от 25 до 64, – стало меньше на 320 тысяч. Кроме того, средний возраст вырос с 37,5 до 40,6 лет. Ещё одна цифра, которая говорит больше любого графика: 16,2% граждан Молдовы теперь имеют двойное гражданство – против 5,6% десятилетием ранее. Это не статистика паспортов. Это маркер того, что люди готовят пути к отъезду – или давно уехали и легализовались в другой стране, сохранив молдавский паспорт скорее по инерции, чем по привязанности.
Латвия: минус треть за поколение
Латвия – рекордсмен. С конца 1980-х страна потеряла почти треть населения: с 2,66 миллиона до 1,87. Каждый год – минус 18–20 тысяч человек, средний провинциальный город. В 2023-м в стране родилось 14 тысяч детей – меньше, чем когда-либо за последние сто лет. По сути, убыль здесь – результат наложения двух процессов: естественного (рождается меньше, чем умирает) и миграционного (уезжает больше, чем приезжает). При этом волны отъезда совпадали с экономическими шоками – вступление в ЕС в 2004-м открыло границы, кризис 2008-го вытолкнул ещё одну волну. Аналитики Центра восточных исследований (OSW) отмечают дополнительный фактор: кризис общественного здоровья. Латвия – один из лидеров ЕС по потреблению алкоголя, 35% мужчин курят ежедневно, смертность от сердечно-сосудистых заболеваний – одна из самых высоких в Европе. Люди не просто уезжают – они умирают раньше, чем могли бы.
Литва, Болгария, Румыния – в том же ряду. По данным аналитиков BESA Center, постсоветские страны ЕС потеряли в среднем 7% населения с 1989 года – тогда как остальные члены Евросоюза за тот же период выросли на 13%. Иными словами, двадцатипроцентный разрыв между Востоком и Западом Европы – и значительная его часть объясняется не рождаемостью, а направленным движением людей: с востока на запад, из бедных регионов в богатые, из периферии в центр.
Это не далёкие сценарии из доклада ООН. Это пустые подъезды в Даугавпилсе. Закрытые роддома в Бэлцах. Сёла в Черниговской области, где средний возраст жителей перевалил за шестьдесят. Для читателя summary.agency – это место, откуда он уехал.
Парадокс, в котором живёт каждый эмигрант
Вот в чём устройство этой истории. Эмигрант – не наблюдатель демографического сдвига. Он его участник. С обеих сторон одновременно.
Уехав из Латвии, Украины, Молдовы – он стал минус одним. Минус одним налогоплательщиком, минус одним потенциальным родителем, минус одной парой рук в экономике, которая и без того теряет людей. Приехав в Германию, Канаду, Израиль – он стал плюс одним. Тем, на ком держится пенсионная математика стареющей экономики, тем, кто заполняет вакансии, которые некому заполнить, тем, чьи дети пойдут в школы, где не хватает учеников.
Страны исхода теряют самых мобильных, молодых, образованных – тех, кто мог бы переломить тренд. Страны назначения получают ровно то, в чём остро нуждаются, – но вынуждены конкурировать за этих людей всё жёстче. Замкнутый круг: чем беднее становится страна из-за оттока, тем больше причин уехать у тех, кто остался. Молдова за десять лет потеряла 320 тысяч трудоспособных – и каждый уехавший делает отъезд следующего чуть более вероятным.
По ту сторону – зеркальная зависимость. Бюджетное управление Конгресса США прямо пишет: к 2030 году естественный прирост в Америке станет отрицательным. Любой рост населения будет обеспечиваться только иммиграцией. Это было известно и раньше, но снижение не ожидалось раньше 2081 года. Между тем ужесточение миграционной политики сдвигает этот рубеж на десятилетия вперёд. Так, Бюро переписи прогнозирует, что в 2026-м чистая миграция в США упадёт до 316 тысяч – и тренд «движется к отрицательным значениям».
Тут нет ничьей вины. Ни эмигранта, который уехал за лучшей жизнью – или за жизнью, которая вообще возможна. Ни страны, которая не смогла его удержать. Ни принимающего общества, которое одной рукой зовёт мигрантов, а другой – голосует за партии, обещающие ограничить миграцию. Это структура, а не заговор. Демографическая гравитация, работающая с предсказуемостью физического закона: люди движутся туда, где больше возможностей, и оставляют после себя пустоту, которая притягивает новые отъезды.
Впервые не война и не чума
За двенадцать тысяч лет человечество не раз теряло миллионы – от эпидемий, завоеваний, голода. Но глобальная кривая населения всегда восстанавливалась. То, что происходит сейчас, устроено иначе. На этот раз население начинает сокращаться не потому, что людей убивает что-то внешнее, а потому, что люди – по совокупности экономических, культурных, индивидуальных причин – рожают меньше детей, чем нужно для воспроизводства. В 97% стран мира, если верить проекциям IHME.
Это не катастрофа – по крайней мере, не в том смысле, в котором мы привыкли это слово использовать. Это коллективный выбор, сложившийся из миллиардов частных решений, каждое из которых рационально по отдельности. Квартира в Сеуле стоит столько, что на ребёнка не остаётся. Карьера в Берлине устроена так, что перерыв на декрет – роскошь. Зарплата в Риге такова, что проще уехать. Каждый отдельный выбор понятен. В сумме они дают кривую, которая впервые за двенадцать тысячелетий загибается вниз.
Последствия этого выбора – обваливающиеся пенсионные фонды, пустеющие кварталы, конкуренция за мигрантов – ещё только начинают проявляться. Между тем инфраструктура, институты, политические системы – всё это строилось для мира, который растёт. Мир, который сжимается, требует другой инженерии. Какой именно – пока не знает никто. Ни демографы, ни экономисты, ни политики. Даже те, кто видит проблему, не вполне понимают её масштаб.
Эмигрант, впрочем, знает кое-что, недоступное кабинетному аналитику. Он видит обе стороны этой истории одновременно – пустеющие подъезды, из которых уехал, и стареющие кварталы, в которые приехал. Он – одновременно симптом и лекарство, причина и следствие. Ни одна из этих стран – ни старая, ни новая – к этому по-настоящему не готова.
