У каждого в окружении есть профессиональная жертва — человек, которому мир должен, все вокруг виноваты, а он — вечная жертва обстоятельств, злого начальника, неблагодарных детей и несправедливой вселенной. Разговор с ним — это минное поле: любое слово может обернуться обидой, любой совет — доказательством того, что вы «не понимаете». Вы уходите с ощущением, что вас только что эмоционально ограбили, хотя формально ничего не произошло — просто человек рассказал, как ему плохо.
Долгое время психология обходила этот феномен стороной. Жертва — это тот, кому причинили вред. Сочувствие жертвам — базовая человеческая реакция. Но что делать, когда жертвенность становится не реакцией на событие, а способом существования? Когда человек выстраивает всю свою идентичность вокруг того, что его обижают, не ценят, используют?
В 2020 году группа израильских психологов под руководством Рахав Габай из Тель-Авивского университета опубликовала исследование, которое впервые описало этот паттерн как измеримую личностную черту. Они назвали её TIV — Tendency for Interpersonal Victimhood, склонность к межличностной жертвенности. Восемь экспериментов, сотни участников — и вывод, который многих удивил: хроническая жертвенность не про слабость. Она про нарциссизм.
Два лица нарциссизма
Это звучит контринтуитивно. Нарцисс в массовом представлении — это человек с раздутым эго, который считает себя лучше всех и не стесняется об этом заявлять. А жертва — это кто-то маленький, беззащитный, нуждающийся в помощи. Как они могут быть связаны?
Ответ кроется в том, что нарциссизм бывает двух типов. Грандиозный нарцисс — тот самый павлин с короной — действительно уверен в своём превосходстве. У него высокая самооценка, толстая кожа, он стремится к статусу и восхищению. Но есть и другой тип: уязвимый нарцисс. Внешне он выглядит совсем иначе — неуверенный, ранимый, постоянно обиженный. Но внутри у него та же структура: ощущение собственной особенности, право на особое отношение и неспособность увидеть чужую боль.
Исследование, опубликованное в январе 2026 года в журнале Personality and Individual Differences, подтвердило эту связь количественно. Канадские психологи Бедард и коллеги протестировали 400 человек и обнаружили: склонность к хронической жертвенности сильно коррелирует именно с уязвимым нарциссизмом, а не с грандиозным. Люди с высоким TIV действительно чувствуют себя жертвами — это не притворство и не манипуляция в чистом виде. Они искренне верят, что мир к ним несправедлив.
Четыре признака профессиональной жертвы
Габай и её команда выделили четыре компонента этой черты. Первый — потребность в признании своих страданий. Человеку недостаточно пережить трудность — он должен получить подтверждение извне, что его боль реальна и заслуживает внимания. Второй — моральный элитизм: «я хороший, а они плохие». Жертва всегда на стороне добра, а те, кто её обидел — воплощение зла или как минимум недостойные люди. Третий компонент парадоксален: отсутствие эмпатии к чужим страданиям. Человек, который постоянно требует сочувствия, сам не способен его дать. Чужая боль для него — конкуренция, а не повод для сопереживания. Четвёртый — руминация, бесконечное пережёвывание прошлых обид. Не проработка, не осмысление — именно застревание в петле «как они могли».
Эта комбинация создаёт человека, с которым очень тяжело рядом. Он требует признания своей боли, но не признаёт вашу. Он уверен в своей моральной правоте, поэтому любая критика — это нападение. Он не может отпустить прошлое, поэтому каждый разговор превращается в перечисление старых грехов. И он искренне не понимает, почему люди от него отдаляются — ведь он же жертва, ему и так плохо.
Откуда берётся хроническая жертвенность
Самое интересное в исследовании Габай — механизм формирования этой черты. TIV связана с тревожно-амбивалентным типом привязанности, который формируется в детстве при непоследовательном родительском поведении. Когда ребёнок не может предсказать, получит ли он заботу, он вырастает неспособным к самоуспокоению. Ему нужен внешний источник валидации — постоянно. Признание его страданий становится единственным способом почувствовать себя значимым.
Здесь важно отметить: речь не обязательно идёт о тяжёлой травме. Очень высокий TIV часто связан с непроработанным ПТСР, это правда. Но умеренно высокие показатели встречаются у людей без серьёзных травматических переживаний — просто с определённым опытом отношений в детстве. TIV распределена в популяции по нормальной кривой, как большинство личностных черт. Это не диагноз, это спектр.
Грант Бреннер из Psychology Today вводит полезное понятие: «анти-значимость». Это ощущение, что тебя не просто недооценивают — тебя активно обесценивают. Люди с высоким TIV часто выросли в среде, где их потребности систематически игнорировались или высмеивались. Их жертвенность — это способ проверить, имеют ли они значение. Если мир признаёт их страдания — значит, они существуют. Если не признаёт — подтверждается то, что они всегда подозревали: никому нет дела.
Цикл отталкивания
Проблема в том, что эта проверка обречена на провал. Чем больше человек сигнализирует о своих страданиях, тем сильнее он отталкивает окружающих. Люди устают от постоянного эмоционального обслуживания. Они отдаляются. А жертва получает подтверждение своей картины мира: видите, никто меня не любит, никому я не нужен. И цикл начинается заново.
Этот цикл особенно разрушителен в близких отношениях. Партнёр профессиональной жертвы оказывается в ловушке: если он пытается помочь — этого недостаточно, если устанавливает границы — он жестокий и бесчувственный. Любой конфликт превращается в соревнование «кому хуже», которое жертва всегда выигрывает. Постепенно партнёр начинает либо подавлять собственные потребности (потому что «ему и так плохо, куда я со своими проблемами»), либо дистанцироваться эмоционально. Оба варианта подтверждают нарратив жертвы: меня не любят, меня бросают, я всегда один. Подобные поведенческие ловушки работают не только в отношениях — от покупок до карьерных решений.
Жертва на публике
Отдельная история — публичная демонстрация жертвенности. Исследование Эйкин Ок и коллег из Университета Британской Колумбии показало, что сигнализирование о своей жертвенности — мощный инструмент получения ресурсов. Люди охотнее помогают тем, кто представляет себя жертвой, особенно если жертва ещё и добродетельна. В экспериментах участники, которые чаще сигнализировали о своих страданиях, также чаще покупали контрафактные товары, жульничали в играх и преувеличивали несправедливое отношение на работе. Самым сильным предиктором такого поведения оказался макиавеллизм — склонность к манипуляции без моральных ограничений.
Но тут важна оговорка, которую сами исследователи подчёркивают: не каждый, кто говорит о своих страданиях, манипулятор. Сигнализирование о жертвенности — работающая стратегия, и некоторые люди с тёмными чертами личности её используют осознанно. Но многие сигнализируют искренне, потому что действительно чувствуют себя жертвами. Исследование Бедард как раз показывает эту разницу: уязвимые нарциссы сигнализируют из подлинного ощущения обиженности, грандиозные — из желания внимания.
Любопытно, что люди интуитивно чувствуют эту разницу. Исследование ноября 2025 года показало: тех, кто активно демонстрирует свою жертвенность, окружающие оценивают негативнее, чем тех, кто переживает те же обстоятельства молча. Им приписывают больше манипулятивных черт, считают их менее подходящими для руководящих позиций, прогнозируют им худшую рабочую продуктивность. Мы вроде бы должны сочувствовать жертвам — но что-то в демонстративной жертвенности вызывает отторжение.
Профессиональная жертва по-русски
Для русскоязычного контекста эта тема особенно острая. Паттерн «я всё для вас, а вы неблагодарные» — практически культурный код. Жертвенная мать, которая положила жизнь на алтарь семьи и теперь имеет моральное право на вечную благодарность. Страдающий отец, которого никто не ценит. Бабушка, которая «всю войну прошла, а вы мне слова поперёк». Это настолько привычная модель поведения, что её редко подвергают сомнению.
Эта модель передаётся через поколения не как травма сама по себе, а как способ интерпретации реальности. Ребёнок учится, что страдание — это валюта. Что тот, кто больше пострадал, имеет больше прав. Что признание твоих жертв — главный знак любви, который ты можешь получить от близких. И он воспроизводит этот паттерн уже в собственной семье, искренне не понимая, почему его дети отдаляются, почему супруг «не ценит», почему коллеги избегают разговоров за чаем. Этот механизм особенно заметен в опыте эмиграции, где привычные модели поведения сталкиваются с новой реальностью.
Я не хочу сказать, что все эти люди — нарциссы. Послевоенное поколение действительно пережило ужасы, которые трудно представить. Советская система действительно ломала людей. Травма передаётся через поколения — это доказанный факт. Но есть разница между человеком, который пережил тяжёлое и живёт дальше, и человеком, который выстроил вокруг этого тяжёлого всю свою идентичность и требует от окружающих постоянного признания.
Нарциссизм без границ
Габай отмечает интересный кросс-культурный момент: в Непале показатели TIV очень низкие. В этой культуре злость и обвинения других считаются детским поведением, чем-то, что взрослый человек должен перерасти. Это не значит, что непальцы не страдают или не сталкиваются с несправедливостью — просто их культура не поощряет построение идентичности вокруг этих страданий.
А вот общества с долгой историей конфликтов, по наблюдениям Габай, часто развивают коллективные нарративы «вечной жертвы». Когда целый народ определяет себя через страдания — прошлые и ожидаемые — это влияет на индивидуальную психологию. Дети усваивают, что быть жертвой — это часть их идентичности, ещё до того, как они переживут что-то травматичное лично.
Масштабное исследование января 2026 года изучило нарциссизм в 53 странах мира — почти 46 тысяч участников. Результаты удивили многих. Топ-5 по нарциссизму: Германия, Ирак, Китай, Непал, Южная Корея. США — только на 16-м месте, хотя американская культура считается образцом нарциссизма. Самые низкие показатели — в Сербии, Ирландии, Великобритании, Нидерландах и Дании.
Ещё более неожиданный вывод: коллективистские культуры показали более высокий нарциссизм, чем индивидуалистические. Это противоречит интуиции — мы привыкли думать, что нарциссизм растёт там, где культура поощряет самовыражение и личные достижения. Но похоже, нарциссизм выполняет разные функции в разных обществах. В коллективистской культуре с жёсткими иерархиями он может быть инструментом навигации по социальной лестнице — способом получить признание в системе, где статус критически важен. Культурные различия проявляются в самых неожиданных местах — от бани до психологии.
При этом некоторые паттерны оказались универсальными. Во всех 53 странах молодые люди более нарциссичны, чем пожилые. Мужчины — более чем женщины. Те, кто считает свой социальный статус высоким — более, чем те, кто оценивает его низко. Культура не модерирует эти различия: разрыв между поколениями и полами одинаков в Японии и Бразилии, в Норвегии и Индии.
Жертва и власть
Что это значит для понимания хронической жертвенности? Склонность представлять себя жертвой — не западное изобретение и не продукт «культуры отмены». Это человеческая универсалия, которая проявляется по-разному в зависимости от культурного контекста, но имеет одни и те же корни: неудовлетворённую потребность в признании, хрупкое эго и неспособность увидеть других людей как равных себе по значимости.
Габай подчёркивает опасную комбинацию: TIV плюс власть. Исследования показывают, что власть снижает способность к перспективе других — властный человек хуже понимает чужие эмоции и точки зрения. Если при этом он ещё и убеждён в своей жертвенности, результат может быть катастрофическим. Лидер, который считает себя жертвой несправедливости, легко оправдывает любые действия как защиту от агрессора. Он не нападает — он защищается, даже когда бомбит чужие города.
Выход из ловушки
Что делать с этим знанием? Габай говорит: осознание — первый шаг. «Если люди узнают о четырёх компонентах жертвенности и будут осознавать эти паттерны в себе, они смогут лучше понять свои намерения и мотивации». Это не про самодиагностику и не про навешивание ярлыков на окружающих. Это про распознавание механики — в себе, в близких, в публичном дискурсе.
Когда кто-то говорит: «Никто меня не понимает, все против меня» — это может быть правдой. Человек действительно может находиться в токсичной среде. Но это может быть и паттерн — способ организации опыта, при котором любое событие интерпретируется как подтверждение своей жертвенности. Разница не в словах, а в системе. Здоровый человек, попавший в плохую ситуацию, фокусируется на выходе из неё. Человек с высоким TIV фокусируется на признании того, что ситуация плохая, — и застревает там навсегда.
Бреннер предлагает терапевтический подход: помочь человеку увидеть свою роль в цикле, не обесценивая его боль. Да, его не ценили в детстве — это реально. Да, он развил механизмы защиты, которые тогда помогали — это адаптация. Но сейчас эти механизмы работают против него. Требование признания отталкивает тех, кто мог бы его дать. Неспособность видеть чужую боль лишает глубины отношений. Руминация не даёт ранам зажить.
Для тех, кто находится рядом с таким человеком, знание механики тоже полезно. Вы не исправите его своим сочувствием — сколько бы вы ни давали, ему будет мало, потому что проблема не в количестве, а в неспособности усвоить. Вы не виноваты в том, что он чувствует себя жертвой — он чувствовал себя так до вас и будет после. И ваше отдаление — не предательство, а здоровая реакция на истощающую динамику.
Наука не даёт простых ответов. TIV — не приговор, не диагноз и не обвинение. Это описание паттерна, который можно распознать, понять и — при желании — изменить. Но изменение привычных паттернов требует того, что человеку с высоким TIV даётся труднее всего: признать, что он не только жертва обстоятельств, но и участник своей судьбы. Что его страдания реальны, но способ их переживания — выбор, даже если этот выбор был сделан неосознанно много лет назад.
Жертвенная идентичность — ловушка, потому что она работает. Она даёт моральное превосходство, освобождает от ответственности, вызывает (по крайней мере поначалу) сочувствие окружающих. Но цена этой стратегии — одиночество, невозможность близости, застревание в прошлом, которое никогда не станет лучше, потому что его функция — быть доказательством несправедливости мира.
Выход из ловушки — не в отрицании боли, а в отказе строить на ней храм. Признать травму — и идти дальше. Назвать обидчиков — и отпустить. Попросить о помощи — и принять её, вместо того чтобы бесконечно проверять, достаточно ли её дали. Это звучит просто и оказывается невероятно сложно. Но это единственный способ перестать быть профессиональной жертвой и стать просто человеком — со своей историей, своими ранами и своей, всё ещё возможной, жизнью после них.
TIV (Tendency for Interpersonal Victimhood) — измеримая личностная черта, описанная израильскими психологами в 2020 году. Она включает четыре компонента: потребность в признании страданий, моральный элитизм, отсутствие эмпатии к чужой боли и руминацию — бесконечное пережёвывание прошлых обид. TIV распределена в популяции по нормальной кривой и не является диагнозом.
Здоровый человек, попавший в трудную ситуацию, фокусируется на выходе из неё. Человек с высоким TIV фокусируется на признании того, что ситуация плохая — и застревает там. Ключевая разница не в наличии боли (она может быть настоящей), а в том, что вся идентичность выстроена вокруг страдания.
Исследователи считают, что осознание — первый шаг. Если человек узнаёт о четырёх компонентах жертвенности и распознаёт эти паттерны в себе, он может лучше понять свои мотивации. Терапевтический подход — помочь увидеть свою роль в цикле, не обесценивая боль.
