Свои среди чужих — это не метафора.
Он голландец. Она – испанка. Оба живут в Европе, оба имеют право работать где угодно внутри Союза. Ни визовых барьеров, ни бюрократических лабиринтов с разрешениями на работу. И оба – после четырнадцати лет в чужой стране – чувствуют себя чужими. Он не может объяснить, почему перестал ходить на вечеринки коллег. Она не понимает, отчего плачет в супермаркете, когда слышит песню на родном языке.
Это не история про русскоязычных эмигрантов. Не про беженцев. Не про тех, кого закон держит в подвешенном состоянии. Это про тех, у кого всё есть – виза не нужна, медстраховка работает, банковский счёт открыт, налоги платятся. И при всём этом – дыра на том месте, где должно быть чувство «я дома». Дыра, которую не заполнить ни правами, ни зарплатой, ни идеальным знанием языка.
Семнадцать с половиной миллионов невидимок
По данным ежегодного доклада Европейской комиссии по внутренней мобильности, опубликованного в феврале 2025 года, около 17,5 миллионов граждан ЕС живут не в той стране, гражданство которой имеют. Десять миллионов из них – трудоспособного возраста, от двадцати до шестидесяти четырёх. Ещё 7,4 миллиона работают в другом государстве-члене. Германия вобрала больше всех – 2,7 миллиона иностранных работников из ЕС, за ней Испания с 900 тысячами, Италия – 700, Франция – 600.
Цифры внушительные. Но за ними прячется кое-что неприятное: почти миллион человек ежегодно переезжает из одной страны ЕС в другую – и 738 тысяч возвращаются обратно. Циркуляция, а не осёдлость. Люди пробуют, не приживаются, уезжают. Кто-то – через год. Кто-то – через пять. Поток идёт в обе стороны, и его объём говорит о том, что свобода передвижения – это ещё не свобода прижиться.
Формально у них всё хорошо. Уровень занятости мобильных европейцев – 78%, выше, чем у граждан принимающих стран (76%). Выше, чем у мигрантов из третьих стран (63%). Но вот цифра, которую редко выносят в заголовки: 19% переехавших перегружены расходами на жильё. Для местных жителей эта доля – 8%. Разница в два с лишним раза. Можно, конечно, списать на то, что приезжие снимают жильё, а местные чаще владеют. Но, возможно, тут кроется и другое – ощущение временности, нежелание (или невозможность) обрастать собственностью в месте, которое ты до конца не считаешь своим. Жизнь на чемоданах – и статистика это видит, даже если не умеет назвать.
Три этажа интеграции, из которых обычно видят только первый
Когда говорят «интеграция», обычно имеют в виду документы, работу и язык. Получил номер социального страхования, устроился на работу, выучил, как заказать кофе, – значит, интегрировался. Если бы всё было так просто.
Исследователи миграции давно разделяют интеграцию на три уровня. Первый – функциональный: регистрация, банковский счёт, медицинская страховка, налоговая декларация. Это дело нескольких месяцев, иногда – раздражающих, но конечных. Второй – социальный: друзья, не связанные с работой; участие в местной жизни; ощущение, что тебя зовут не из вежливости. На это уходят годы. Третий – эмоциональный: чувство принадлежности, внутреннее «я отсюда». И вот тут начинаются проблемы. Потому что третий этаж может так никогда и не достроиться.
Между вторым и третьим уровнем – пропасть, которую не заполнить ни свободным владением языком, ни десятилетним стажем работы. Голландка Ашлинг Тёрнер из Свободного университета Амстердама опросила пятнадцать женщин, переехавших в Нидерланды ради голландских партнёров. Четыре из пяти описали переезд как жертву, а не как выбор. Каждая пятая получила диагноз «выгорание». «Ты становишься невероятно уязвимой», – сказала одна из участниц. Паника от налоговых писем. Страх перед бюрократией. Тревога, что M-document – разрешение на пребывание – однажды не продлят.
А ведь это женщины с партнёрами-гражданами. С языковыми курсами. С формальным доступом ко всем правам. Они не в серой зоне – они в самом центре европейской мечты о свободном передвижении. И всё равно тонут.
Парадокс интеграции, который никто не заказывал
Интуиция подсказывает: чем лучше ты интегрирован, тем легче тебе живётся. Больше знаешь язык – меньше проблем. Больше общаешься с местными – больше чувствуешь себя своим. Логично? Логично. И неправильно.
В 2024 году Мерлин Шеффер и Яспер Кас опубликовали метаисследование, объединившее 280 статистических оценок из 42 независимых работ. Результат оказался контринтуитивным: хорошо интегрированные, образованные мигранты сообщают о большей дискриминации, чем их менее интегрированные собратья. Феномен получил имя – «парадокс интеграции».
Раньше об этом писал Мейкель Веркёйтен из Утрехтского университета: в Нидерландах иммигранты с высшим образованием чаще контактировали с местным населением – и чаще фиксировали предвзятое отношение к себе. Исследователи из Копенгагенского университета в 2023 году подтвердили закономерность: парадокс выражен сильнее всего в Западной Европе и Скандинавии, слабее – в Центральной и Южной.
Механизм, если задуматься, прост и безжалостен. Чем глубже ты погружён в местную среду, тем выше твои ожидания. Тем тоньше настроен твой радар на микроагрессии. Тем больше у тебя контактов – а значит, тем больше шансов наткнуться на чьё-то пренебрежение. Человек, который работает на складе в окружении таких же приезжих, может никогда не столкнуться с дискриминацией лицом к лицу. Профессор, принятый в университетский коллектив, – столкнётся почти наверняка. Не потому, что его чаще дискриминируют, а потому, что он теперь достаточно близко, чтобы это заметить.
Иначе говоря, интеграция не решает проблему отчуждения. Она её переформатирует.
Голос, который пропал
Нигерийская писательница Чика Унигве описала свои первые месяцы в бельгийском Турнхауте – маленьком городке во Фландрии, куда она переехала к мужу-бельгийцу. Описала с точностью клинического отчёта: полная потеря голоса, невозможность выйти из дома одной, панические атаки, депрессия. «Тоска по дому засела внутри, как камень». Языковой барьер превратил её – литератора, привыкшего к словам, – в глухонемую.
Голос вернулся только после интенсивных курсов нидерландского в Лёвенском университете. Но способность писать? На это ушли годы. Муза сбежала – и Унигве пришлось её заново приручать.
Её опыт – не экзотика. Участницы исследования Тёрнер описывали то же самое другими словами: «Они чувствовали, что люди не видят, кто они на самом деле, потому что на нидерландском они выглядели совсем иначе». Изоляция посреди людей. Ты окружён голосами – и ни один из них не слышит тебя настоящего.
Это не про плохое знание языка. Это про потерю личности. Когда ты говоришь на чужом языке, ты упрощаешься. Из сложного, многогранного человека с чувством юмора и профессиональными амбициями ты превращаешься в набор базовых функций – попросить, поблагодарить, извиниться. Профессиональная идентичность рушится, когда квалификацию не признают. Социальная – когда ты не можешь пошутить, и в комнате повисает неловкое молчание. Эмоциональная – когда единственный человек, с которым можно поговорить по-настоящему, это партнёр, который и так устал переводить тебе мир. А иногда и он не хочет. Иногда и он не может.
Исследование Маргрит Рувуат, Кармен Эйбертс и Халле Горгаши из Амстердамского свободного университета – опубликованное в журнале Social Inclusion – показало, что даже итальянцы в Нидерландах сталкиваются с этническим «инакоделанием» (othering), которое принято считать уделом культурно далёких мигрантов. Европеец? Белый? Из ЕС? Неважно. Ты всё равно «другой».
Работа спасает. Интеграционные экзамены – нет
Вот что любопытно в данных Тёрнер: женщины, которым удалось выбраться из воронки отчуждения, сделали это не благодаря интеграционным курсам и не благодаря экзаменам на знание общества. Их спасла работа. Простая, конкретная, оплачиваемая занятость.
Работа возвращала самооценку. Финансовую независимость. Профессиональную идентичность, которую переезд отнял. А ещё – контакты, рутину, смысл выходить из дома утром. Интеграционный экзамен не давал ничего из этого. Он проверял, знаешь ли ты, когда в Нидерландах отмечают День короля. Но не помогал почувствовать, что этот праздник – и твой тоже.
Тёрнер обнаружила ещё одну вещь, которую трудно обсуждать без неловкости: давление «голландскости» со стороны семей партнёров. Родственники ожидали, что женщины подчинят свой язык, свои привычки, свою культуру – местной. «Сначала голландский» – негласное правило, которое превращало дом в ещё одну площадку для ассимиляции. Не убежище, а экзаменационный зал.
Комиссия ЕС в своём докладе подтверждает картину косвенно: уровень занятости мобильных граждан высок, но качество занятости – отдельный вопрос. Переквалификация, неформальная работа ниже квалификации, временные контракты – всё это размывает профессиональное «я» даже у тех, кто формально трудоустроен.
Ритуалы, которые строят дом
Если не язык и не документы, то что тогда создаёт ощущение «я здесь дома»?
В 2025 году норвежские исследователи Эрика Губриум и Сара Коломер опубликовали работу с красивым названием: «Принадлежность в движении: телесный аффект, привязанность к месту и транснациональная мобильность». За академическим заголовком – неожиданно тёплая мысль. Принадлежность формируется не через усилие воли и не через сдачу экзаменов. Она растёт из телесного опыта: ежедневных маршрутов, сенсорных привычек, мелких взаимодействий с местом.
Точнее говоря, из ритуалов. Утренний кофе в одной и той же кофейне. Кивок знакомому продавцу. Имя собаки соседа. Запах булочной на углу. Звук трамвая в определённое время. Эти вещи невозможно ускорить, невозможно спроектировать сверху. Они накапливаются сами – если ты остаёшься достаточно долго и если место тебя пускает.
Губриум и Коломер настаивают: принадлежность – не фиксированная точка. Она «договаривается» между несколькими локациями одновременно – через воспоминания о месте, откуда ты уехал, через повседневность в месте, где ты сейчас, и через ожидания будущих связей. Она не привязана к одному адресу. Она – процесс, а не результат. И, что особенно неудобно для политиков, она не поддаётся стандартизации. Нельзя написать регламент «как почувствовать себя дома». Можно только создать условия – и ждать.
Шведское исследование турецких женщин, проживших в стране в среднем по сорок лет, – работа Тунджер 2023 года – подтверждает это: даже спустя десятилетия принадлежность конструируется заново, на стыке аффективного и материального, поверх границ, через время.
Люди ниоткуда
Есть ещё одна вещь, о которой не любят говорить. Обратный культурный шок.
Журналисты BBC Worklife собрали истории экспатов, которые решили вернуться – и обнаружили, что возвращаться некуда. Пит Джонс из Великобритании прожил годы в Дании, Нидерландах и Швейцарии. «Я не знаю, где мой дом», – сказал он. Брюс Феликс провёл двадцать шесть лет в Австралии, а потом вернулся в США – и почувствовал себя новичком в стране, которая якобы была «своей». Мэри Сью Коннолли двадцать лет прожила в Штатах, вернулась в Ирландию – и обнаружила, что изменилась сама, но окружающие этого не заметили. «На мне ярлык», – сказала она.
Без акцента тебя не считают иностранцем. Но что-то в тебе – не так. Реакции не те, юмор не попадает, ритмы не совпадают. «Люди просто считают тебя странным», – объяснил один из героев материала.
Некоторые находят выход: относиться к возвращению домой как к очередной командировке за границу. Другие отказываются от идеи «дома» вовсе и принимают идентичность «гражданина мира». Звучит красиво. На практике это означает: ты нигде не свой. Ни здесь, ни там, ни в самолёте между ними. Ты научился жить в этом промежутке – и в какой-то момент перестал замечать, что это не жизнь, а перманентный транзит.
Психологи называют это «третьим культурным пространством» – territory between. Там живут те, кто слишком долго провёл за границей, чтобы вернуться, и недостаточно долго – чтобы прижиться. Или достаточно долго для обоих – и всё равно не прижился ни там, ни тут.
Не русская история. Ничья
Соблазн велик – прочитать всё это и подумать: ну да, нам-то, русскоязычным, ещё тяжелее. У нас и культурная дистанция больше, и акцент заметнее, и багаж геополитический.
Но данные говорят ровно обратное. Голландец в Бельгии, испанка в Германии, итальянец в Нидерландах – они проходят через то же самое. Те же три этажа интеграции. Тот же парадокс. Та же потеря голоса. Те же ритуалы, которые медленно, по сантиметру, выстраивают ощущение дома.
Семнадцать с половиной миллионов европейцев живут в «чужих» странах, имея все мыслимые права. И существенная их часть – по всем формальным меркам интегрированная – чувствует себя чужими. Не из-за закона. Не из-за языка (многие его выучили). Не из-за работы (она есть). А из-за того, что между «жить» и «быть дома» – расстояние, которое не измеряется ни годами, ни километрами, ни количеством правильно заполненных форм.
Двадцать процентов мобильных граждан ЕС перегружены расходами на жильё – вдвое больше, чем местные. Может быть, дело не в деньгах. Может быть, дом, за который ты платишь слишком много, – это всегда немножко не твой дом. А может, дом – это вообще не про стены и не про адрес. Это про то, перестал ли ты объяснять, откуда ты, когда заходишь в магазин. Про то, спрашивает ли тебя сосед, как прошли выходные, – или вежливо кивает и проходит мимо.
Вместо финала
У этого текста нет вывода. Нет совета «учите язык, и всё наладится». Нет утешительного «вы не одиноки» (хотя вы, скорее всего, не одиноки). Есть только наблюдение, которое трудно отпустить.
Может быть, «свой» – это не тот, кем ты стал. Не тот, чьи документы в порядке. Не тот, кто прожил тут дольше других.
«Свой» – это тот, кого узнают, когда он входит.
И на это нужно время. Или место. Или и то, и другое. Или – если не повезёт – ни то, ни другое не поможет.
